Это уже не просто голод — это медленная, тихая смерть

Журналист Ахмед Дремли с севера Газы считается счастливчиком. Он пишет статьи, получает деньги и может позволить себе купить муку… Если сможет ее найти – каждый день он проводит часы в поисках еды.
Ахмед рассказал изданию MiddleEastEye, как голод медленно убивает его и его семью.

…Я проснулся от криков семи племянников и племянниц, просящих еду. Проверил ленту новостей в телефоне, надеясь – среди заголовков и политической суеты – найти признак реального прекращения огня или хотя бы въезда грузовиков с едой.
Одни и те же безнадежные сообщения изо дня в день разъедают нас.
Я спросил сестёр, есть ли что-нибудь поесть, зная, что это риторический вопрос. Мы спрашиваем друг друга, чтобы напомнить себе: когда-то еда существовала, а у нас был выбор. Ответ всегда один: молчаливая, полная горя, улыбка.
Я иду на поиски еды по улицам Газы. Спустя несколько часов вижу молодого человека в одежде, покрытой мучной пылью. Я знаю, откуда он идет, из т.н. «Гуманитарного фонда Газы» (GHF). Он спрятал муку, боясь ограбления. Не понимая, что белый саван пыли – явный признак сокровища у него под рубашкой.
Вот, во что превратилась Газа: место, где банды крадут еду на улицах – либо чтобы перепродать её по баснословным ценам, либо потому, что сами голодают. Некоторые продают муку только для того, чтобы купить лекарства или оплатить транспорт. Другие относятся к этому как к бизнесу, наживаясь на голоде.

Сахар по цене золота

Я купил 2 кг белой муки, думая о тех, кто не может себе позволить даже это. Но двух килограммов едва хватает на обед для моей семьи.
По дороге встретил продавца чечевицы. Другой человек собирался купить последние 2 кг, но, увидев меня, отступил и позволил забрать один, за грабительские 100 шекелей (почти $30). Я быстро спрятал чечевицу в чёрный пластиковый пакет, чтобы не привлекать внимания.
Затем отправился искать сахар. Моя 76-летняя бабушка Камила страдает от диабета. На прошлой неделе она дважды падала в обморок из-за низкого уровня сахара в крови, поэтому нужно найти сладкое и стабилизировать её состояние. Я знал, что он будет дорогим, но мне очень хотелось купить хотя бы немного.
Через несколько часов поисков я наткнулся на пожилого мужчину. Он сидел на углу улицы и взвешивал сахар на золотых весах. Я купил 80 г за 40 шекелей ($12). Целый килограмм стоит 500 шекелей (почти $150).
Я потратил более 550 шекелей ($162) на муку и чечевицу. Чтобы получить эти деньги, я заплатил ещё 400 шекелей ($118) посреднику за обналичивание.
До войны еда в Газе была значительно доступнее. Я питался три раза в день, фрукты были моим любимым перекусом. В те времена в Газе все ели фрукты, не задумываясь. Земля была щедра, всё росло в изобилии.
Сейчас я едва могу вспомнить их вкус, поскольку большая часть садов Газы уничтожена израильскими вторжениями.

Тихая смерть

Хотя бывают дни, когда я не могу купить еду, я отношусь к числу «счастливчиков». Я работаю журналистом, получаю за это деньги. У меня есть союзник на Западе, который ведет кампанию по сбору средств и регулярно оказывает мне финансовую поддержку.
Многие другие продали свои драгоценности, а мебель использовали в качестве дров. Они отказались от стульев, одеял и кухонной утвари — своего последнего имущества — или влезли в долги, чтобы купить еду.
…Когда я вернулся домой, первым вопросом племянников был: «Что ты принёс?» Я ответил, что муку. Их радость и лёгкие улыбки создавали ощущение, будто это сокровище.
Они, как и большинство детей младше пяти лет в Газе, едва ли помнят жизнь до войны. Мы пытаемся убедить их, что когда-нибудь это закончится, и они смогут спать спокойно.
Мы говорим, что жизнь — не просто переезды из одного места в другое, что они снова будут играть, ходить в школу и в рестораны, есть фрукты и настоящую еду.
Дети смотрят на нас так, словно мы рассказываем им сказки.
…Несколько дней назад пятилетняя племянница Тиа разломила свой крошечный кусочек хлеба пополам и сунула часть под подушку, веря, что к утру он вырастет.
Она не знает, что мы, взрослые, тихонько отдаём ей свои порции, чтобы она могла съесть больше.
Когда у нас не остаётся ни кусочка хлеба, она тихо рыдает в углу, не в силах уснуть. Она умоляет маму дать ей поесть. Всё, что мы можем ей предложить, — вода и горсть чечевичной похлёбки.
Это уже не просто голод — это медленная, тихая смерть.