“Легче погибнуть от авиаудара, чем видеть, как голодают твои дети”
Утро в анклаве больше не приносит радости. Оно приносит голод, упадок сил и всё более глубокое чувство отчаяния…
Журналист Ахмед Азиз рассказал изданию Middle East Monitor о чувстве, которое повсюду сопровождает жителей анклава. О голоде.
«Голод в Газе — уже не просто ощущение лишений; это люди, падающие на улицах от изнеможения. Мы видим тела на тротуарах, смерть у руин пекарен или в пунктах раздачи гуманитарной помощи, в которые так и не доставили продовольствие.
Цена килограмма муки превысила $30, а килограмм сахара стоит более $130. Большинство продуктов либо недоступны, либо так редки, что кажутся чем-то фантастическим. Нет ни масла, ни риса, ни хлеба, даже банки тунца. Изредка попадается горстка красного перца или бутылка средства для мытья посуды — мрачная ирония перед лицом голода.
Невыносимые страдания
Мы больше не говорим о голоде абстрактно. Дети каждый день кричат: «Хотим хлеба!», «Хотим есть!», но их никто не кормит. Мои пятилетние кузены просыпаются на рассвете и умоляют отца принести хлеба, но он не может себе этого позволить. Буханка стала роскошью.
Кто-то из отцов уходит из палаток, не в силах вынести разочарования в глазах детей.
Я видел мать, которая молилась о смерти своих малышей, потому что она больше не могла их кормить.
Некоторые женщины сидят у входа в палатки, обливаясь слезами, и шепчут прерывистые молитвы: «О Боже, пожалуйста, забери их… избавь от этих страданий».
На улицах люди больше не ходят. Они волочат свои тела. Слабость настолько сильна, что ноги не могут их держать. Лица осунулись, они лишены жизни. Дети превратились в скелеты.
Я видел, как пожилой мужчина, ему было явно за 70, попросил парня, который ел кусок хлеба, поделиться с ним. Неужели голод довёл нас до того, что старики вынуждены выпрашивать еду?
Каждое утро моя жена спрашивает: «Что нам поесть?» И я отвечаю, превозмогая стыд от того, что не могу защитить любимого человека: «Сегодня я пощусь».
Мы постимся от отчаяния, а не из благочестия. Мы пьём воду – когда она есть – и тешим себя надеждой, лишь бы прожить день.
Изобретение блюд
Наши рацион состоит буквально из ничего: чечевица, смешанная с макаронами, рис, сваренный на дровах, суп на воде. Мы едим, а через час снова чувствуем голод. Мы спим, чтобы убежать от этого чувства, но голод просыпается вместе с нами.
Днём кружится голова. Мы замолкаем. Мы утешаем друг друга словами. Мы дремлем, надеясь, что боль утихнет. Я похудел на 14 кг и все еще борюсь.
Но как быть тем, у кого нет работы? Нет денег и не на кого опереться?
На улице, под палящим солнцем, ребенок с тоской смотрит на продавца ледяной воды. Стаканчик стоит полдоллара, но никто не может себе его позволить.
Ни электричества, ни вентилятора, ни тени – в воздухе лишь висит жажда. Кто-то проходит мимо с бутербродом, и вокруг собираются пять или десять детей, а может быть, и старики, выпрашивая кусочек. Ими движет не жадность, а отчаяние – ведь они люди, и голод затмевает всё остальное.
Тихая резня
Смерть больше никого не пугает в Газе. Для многих она стала мечтой. Погибнуть от осколков или авиаудара проще, чем умереть, наблюдая, как твои дети корчатся в агонии голода.
Смерть — уже не конец; это освобождение.
То, что происходит сегодня в Газе, — не стихийное бедствие. Это бойня, совершаемая в тишине, пока люди незаметно умирают. Население морят голодом — медленно, жестоко, преднамеренно.
В то же время разрушается инфраструктура. Больницы подвергаются бомбардировкам. Мирные жители гибнут, толпясь вокруг грузовиков с гуманитарной помощью, а весь мир наблюдает за этим через экраны, не испытывая ни малейшего чувства человечности.
Вот так выглядит Газа: город, нетронутый светом, населённый людьми, ждущими конца. Палестинцы не просят чудес, лишь хлеба, лекарств и достоинства.
Мир видит и слышит, но ничего не делает, как будто наша жизнь недостойна того, чтобы ее прожить.
Мы пишем не для того, чтобы плакать, а чтобы сообщить правду такой, какая она есть. Газа задыхается от голода, тонет во тьме и уничтожается на глазах у всего мира.
